Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Мастерство писателя И. А. Бунина (по рассказу «Братья»)

Подкатегория: Бунин И.А.
Сайт по автору: Бунин И.А.

«Братья»)

звенящих, влекущих фраз философией, которую читатель чувствует, несмотря на то, что Бунин никогда не ставит прямых вопросов и никогда не отвечает на них прямо. Как достигает автор этого взаимопонимания с читателем? И почему именно рассказы, а не более крупные формы, так привлекают читателя в Бунине?

«Братья» - и найдем в нем особенности этого жанра. Сначала обозначим рамки понятия «рассказ»: рассказ - это маленькая эпическая форма, раскрывающая общечеловеческие проблемы, ставящая на первый план не только самого героя и события, как правило, выраженные не так ярко, как в крупных формах, но и выразительные средства языка, жизнь которых четко просматривается именно в небольших произведениях. Итак, любой рассказ обладает двумя сторонами повествования: непосредственно содержанием и его художественным оформлением. Еще при первом прочтении читатель ясно различает два плана рассказа: Цейлон с его первобытностью, жарой и неуместными здесь европейскими костюмами и окриками по-английски и пароход, на котором один из героев рассказа, англичанин, уплывает от «земли прародителей» в Европу.

«Господин из Сан-Франциско»), но и для других авторов XX века: двучастные рассказы мы встретим у Солженицына, яркие противопоставления событий найдем в некоторых рассказах Андреева (в «Бездне» вечерняя прогулка противопоставляется ночному происшествию) и в произведениях других писателей. Этих авторов объединяет одно: использование двух полюсов рассказа для раскрытия тех самых «общечеловеческих проблем», о которых мы говорили выше. Но - вернемся к «Братьям». Наиболее самостоятельным тропом, создающим будто параллельный, а на самом деле тесно переплетенный с содержанием мир в рассказе является перифраз, и первая ласточка его - Первая метонимия встречает внимательного читателя еще в начале рассказа, произведения, когда автор с помощью множества живых эпитетов - «шелковистые пески», «сигароподобные дубки» - и нескольких метафор - «перистые метелки- верхушки», «зеркало водной глади», будто показывает нам с высоты птичьего полета тот древний остров «лесных людей», по улицам и закоулкам городов и деревень которого он чуть позже проведет читателя вдумчивого и чуткого: «Много этих тел плещется со смехом, криком и в теплой прозрачной воде каменистого прибрежья». Почему «тела», а не «подростки»? Почему автор строит предшествующее тропу предложение: «На песке, в райской наготе, валяются кофейные тела черноволосых подростков», - таким образом, что «тела» представляются нам чем-то отдельным от «подростков», какой-то их принадлежностью, собственностью, но не более?

«громадные своды лесной зелени», «темно-красные тропинки»), осторожно спускающих читателя на остров и ведущих к одному из многих, но с «особенным номером», рикше, снова - яркий перифраз, оживленный аллитерацией: «большой белоглазый человек», садящийся в колясочку рикши, вместо «европеец», - и чуть ниже о нем же: «человек в шлеме». Далее автор конкретизирует предположенное читателем понятие «европеец» до более узкого «англичанин», но пока «англичанин» - неопределенный «хозяин острова», не отдельный человек, а часть страны-метрополии. Следуем за «рикшей номер седьмой» и попадаем в его «лесную хижину под Коломбо» (обратим внимание на повторяющийся эпитет «лесной» относительно жителей Цейлона - он создает у читателя образ той первобытности, которая и отличает первую часть рассказа от второй), куда пришел он однажды «совсем не в урочное время» и умер «к вечеру», став просто «мертвым старичком». А сын его, «легконогий юноша», после его смерти надел на свою, в отличие от «посеревшей и сморщившейся» руки старика, «круглую и теплую» руку медную бляху с номером семь. Потеряв не только отца, но и невесту, пропавшую на Невольничьем Острове, молодой рикша, будто забыв о невесте, бегал и жадно собирал «серебряные кружочки» за свою работу. Отметим этот перифраз: он не только оригинальный синоним слова «монеты». Этим выражением автор подчеркивает несовместимость европейской цивилизации в том виде, в котором она присутствует на Цейлоне, и «земли древнейшего человечества»: в «потерянном эдеме» монета не металлический денежный знак, а только то, что она есть на самом деле - серебряный кружочек...

И вот «как-то утром» появляется еще один «человек в белом». Он будто бы такой же, как остальные европейцы, «хозяин», но взгляд его «странен». Он - «англичанин», но интересно то, что, в части-описании Цейлона мы встретим и другое его определение-перифраз: «ничего не видящий человек в очках». Мы не встретим определение «человек» в рассказе для рикши, единственный, кроме европейцев, «человек» - это лакей у подъезда отеля. Обитатели Цейлона автором представляются в основном как «тела»: подростки на пляже, которых мы видели в начале рассказа, «коричневые тела молодых рабочих», «голое, чуть полное, но крепкое, небольшое тело» невесты рикши... А слово «человек» для «диких людей» неприменимо.

«сне краткой жизни», то душа вечна как часть Возвышенного. И племянник старика из Мадуры, торговца змеями, пытающийся подражать европейцам в одежде, все равно «дикий», c «громадным колтуном черной вьющейся шерсти на голове» вместо европейской шляпы; и невеста, которую рикша находит в одном из отелей, все та же «девочка-женщина», «маленькое тело», несмотря на японский халатик красного шелка и золотые браслеты на руках. На Цейлоне все живет: статуя предстает то «белой маркизой», то «гордой, с двойным подбородком» мраморной женщиной. Ничто не зовется теми застывшими именами, которые придумал «человек», и даже змея, которая убьет рикшу, предстает богиней, «самой маленькой и самой смертоносной», «сказочно-красивой, ... в черных кольцах с зелеными каемками, с изумрудной полосой на затылке...», совсем не похожей на другую, «страшную... медленно, тугим жгутом выползающую из корзины и с тугим шипением раздувающую свое голубым отблеском мерцающее горло».

[щ], рисующие страх героя. Такими перифразами одного слова «змея» автор погружает читателя в атмосферу первобытной мистики острова, заставляет видеть «эдем» глазами одного из исконных обитателей его- рикши... А понятие «человек» существует лишь в воображении европейцев; читатель неизбежно делает такой вывод из размышлений англичанина на пароходе: «... разум наш так же слаб, как разум крота, или, пожалуй, еще слабей, потому что у крота, у зверя, у дикаря хоть инстинкт сохранился, а у нас, у европейцев, он выродился, вырождается!». Инстинкт - преклонение перед богами, чувство истины, которое пришло к молодому рикше перед тем, как он умер от укуса змеи, желая этой смерти во имя земной любви, а получив во имя вечной - англичанин пытается заменить страхом перед стихией. Страхом, создаваемым искусственно, не основанном ни на чем, кроме «слабого разума». И автор, следуя за размышлениями своего героя, создает из ровно и сонно шумевшего в первой части океана сначала «свинцовую даль», потом - «тьму», и уже сам герой, англичанин, говорит об океане «бездонная глубина», «зыбкая хлябь», называя волны «бороздами зеленой огненной пены» с «черно лиловой темнотой вокруг».



 
© 2000- NIV