Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Идея написания «Реквиема» А. Ахматовой

Подкатегория: Ахматова А.А.
Сайт по автору: Ахматова А.А.

«Реквиема» А. Ахматовой

Идея «Реквиема» А. Ахматовой может быть выражена в форме долженствования и противоречия. Поэт должен выразить своё личное горе, иначе - паралич памяти и безумие. Поэт должен выразить народное горе, стать голосом «стомильонного народа», иначе - разрыв исторической памяти и потеря исторического смысла. Но единственная возможная реакция на ужас происшедшего - немота. Отсюда трагическое противоречие «Реквиема»: необходимость слова в ситуации немоты. Б. Пастернак в своей рецензии на военные стихотворения А. Ахматовой писал об одном из них: «Ее стихи об убитом ленинградском мальчике полны душераздирающей горечи и написаны словно под диктовку матери или старой севастопольской солдатки». Приведем одно из военных стихотворений Ахматовой:

И все, кого сердце мое не забудет,

А было...

Живыми останутся для тебя.

«почему-то», в котором скрывается отчаянное «почему?» еще ближе к безумию - перечисление, передающее неотступность горя («А было восемь, а девять было, а было...») - это все признаки речи на грани немоты. На рубеже тридцатых - сороковых Ахматова, если так можно выразиться, пишет под диктовку немоты:

«Реквиема», поэмы о мире как бессмысленном сне и о горе, бессловесном, невыразимом:

Все перепуталось навек,

И мне не разобрать

Теперь, кто зверь, кто человек,

И долго ль казни ждать.

Вот как об этом рассуждает И, Бродский: «Трагедийность «Реквиема» не в гибели людей, а в невозможности выжившего эту гибель осознать. Его, «Реквиема», драматизм не в том, какие ужасные события он описывает, а в том, во что эти события превращают твое... сознание, твое представление о самом себе».

Никто в русской поэзии не смог бы лучше Ахматовой, простым и сдержанным словом, выразить экстремальное душевное состояние. Это удивительное свойство ее лирики обнаружилось еще в начале творческого пути, когда были написаны такие, например, строки:

Десять лет замираний и криков,

Я вложила в тихое слово

Пережитое Ахматовой в тюремных очередях, однако, превышало все возможные «замирания и крики» обычной жизни. Это, как и концлагеря, еврейские гетто; колымские рудники и другие ужасы XX века, ощущалось как нечто запредельное, отрицающее человеческий опыт и «исторические привычки». Как же это выразить? Ахматова сделала, казалось бы, невозможное: выразила немоту и таким образом преодолела немоту (то есть сделала то, к чему призывала другая мученица русской поэзии XX века - М. Цветаева: «- Петь не могу! Это воспой!»). Испытывая жестокие угрызения совести (которые пытается реконструировать И. Бродский: «... да что же ты за монстр такой, если весь этот ужас и кошмар еще и со стороны видишь?»), Ахматова подвергает свои же собственные страдания поэтическому анализу:

Уже безумие крылом

И поит огненным вином,

И поняла я, что ему

Должна я уступить победу,

Уже как бы чужому бреду.

Лирический герой Ахматовой раздваивается: с одной стороны, сознание, страдающее и не выдерживающее страдания; с другой - сознание, бесстрастно наблюдающее за этим страданием:

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Я бы так не могла, а то, что случилось,

Пусть черные сукна покроют

«Черные сукна», ночь без фонарей - иносказания, означающие остановившуюся, парализованную речь. Как «личность», как лирическое «я» Ахматова не может говорить. Благодаря чему она все же говорит, благодаря чему вновь обретает классические размеры и благородную ясность? Она получает право на слово как обязанность - она призвана сказать от имени всего «стомильонного народа». Она должна свидетельствовать. «Как-то раз кто-то «опознал» меня, - пишет Ахматова «вместо предисловия». - Тогда стоящая за мной женщина с голубыми" губами... очнулась от свойственного нам всем оцепенения и, спросила меня на ухо (там все говорили шепотом): - А это вы можете описать? И я сказала: - Могу». И Ахматова начинает свидетельствовать - с опорой на традицию, на мировую культуру.

«Мы все время слышим разные голоса, - говорит о «Реквиеме» Бродский, - то просто бабий, то вдруг поэтессы, то перед нами Мария». Вот «бабий» голос, пришедший из заплачек и горестных русских песен: Эта женщина больна, Эта женщина одна, Муж: в могиле, сын в тюрьме, Помолитесь обо мне. Вот - «поэтесса», с безмерным удалением оглядывающаяся на погибший, как Атлантида, серебряный век:

Показать бы тебе, насмешнице

Царскосельской веселой грешнице,

Что случится с жизнью твоей...

Вот, наконец, жертвенные тюремные очереди приравнивают каждую мученицу-мать к Богоматери:

Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

Три древних традиции - народно-песенная, поэтическая (недаром процитированы пушкинские слова: «каторжные норы») и христианская помогают лирической героине «Реквиема» выстоять в неслыханном испытании. «Реквием» завершается преодолением немоты и безумия - торжественным и героическим стихотворением. Оно перекликается со знаменитыми «Памятниками» - Горация, Державина и Пушкина. Ахматова «дает согласье» на памятник себе, но с условием, что поставят его... здесь, где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов. То есть с условием, что это будет памятник не поэту, а матери, одной из многих и многих.

Завершение «Реквиема» таким «памятником» означает победу человека над ужасом и оцепенением, победой памяти и смысла:

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусъ,

И выла старуха, как раненый зверь.



 
© 2000- NIV