Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Мои размышления о поэме Анны Ахматовой «Реквием»

Подкатегория: Ахматова А.А.
Сайт по автору: Ахматова А.А.

Мои размышления о поэме Анны Ахматовой «Реквием»

Три странички в «Роман-газете». Такое трагическое, моцартовское название - «Реквием». Более четверти столетия умалчивания об этом произведении.

сборников лирики - еще бы, принадлежность к интеллектуальной элите, высокая образованность и воспитание, романтическая вуаль начала XX столетия, любовь знаменитого Гумилева... Хоть все это: образованность и воспитание, принадлежность к интеллектуальной элите и любовь Гумилева - и определило ее судьбу. Ее судьбу, судьбу ее сына и темы ее творчества. Поэма «Реквием» вырастала четверть столетия, рождаясь из боли и страданий, из коротких заметок личного дневника, из долгих раздумий, из отчаянных рыданий и спокойных, твердых строк поэтического завещания. А жизнь ее автора, перерастая, выходя за рамки конкретной биографии реальной Анны Ахматовой, стала строками истории страны, выходящими корнями из глубокой древности.

Начиная с короткого вопроса-приказа в единственном прозаичном фрагменте («Вместо предисловия»): «А это вы можете описать?» - и чего-то похожего на улыбку после ее клятвы: «Могу». После этого нельзя было отступить:

Только мертвый, спокойствию рад,

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград...

Звезды смерти стояли над нами,

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных «марусь».

Три года между двумя строфами. Три года, связанные со страшными очередями, то озаренные надеждой, то опаленные отчаянием. Три года, на протяжении которых все же никак невозможно было поверить, что это - ее судьба, ее жизнь, настолько ненормальным, сумасшедшим казался мир:

Эта женщина больна,

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Пусть черные сукна покроют

И пусть унесут фонари...

Может быть, ее черные изысканные платья и были предчувствием траура? Наверное, беззаботная юность, счастье девичьих лет дали возможность выдержать... Тут и русская история:

Буду я, как стрелецкие женки,

Под кремлевскими башнями выть,

и молитва, и, конечно же, Пушкин. Наверное, его образ, часть его строки «каторжные норы» совсем не случайно взят в кавычки, потому что у главного поэта ее жизни потом идет: «темницы рухнут».

Надежда теплится, хоть строфа за строфой, то есть год за годом, повторяется образ великой жертвенности:

И о смерти говорят.

Может быть, существует две жизни: реальная - с очередями к окошку тюрьмы с передачей, к приемным чиновников, с немыми рыданиями в одиночестве, и выдуманная - где в мыслях и в памяти все живы и свободны?

И упало каменное слово

Ничего, ведь я была готова,

Справлюсь с этим как-нибудь.

Надо, чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить..., -

так начинается строфа - глава из 1939 года, и название - «Приговор». Но самая главная, по-моему, глава этой поэмы - «Распятие». Несмотря на эпиграф из Библии, ее содержание значительно шире и конкретного эпизода из жизни, и библейского сюжета. Оно становится символом, ибо что может быть выше святой материнской любви и ее страданий за муки ребенка:

Так никто взглянуть и не посмел...

Наверное, именно после пережитого Ахматова дает себе право на этот эпилог-обобщение, эпилог-завещание, эпилог, по объему занимающий почти треть всей поэмы:

И я молюсь не о себе одной,

Для них я соткала широкий покров

Из бедных, у них же подслушанных слов,

О них вспоминаю всегда и везде,

О них не забуду я в новой беде...

Ахматова, которая всегда ощущала и отстаивала свою поэтическую и личную индивидуальность, свое истинно женское лицо, снова создает образ общего страдания:

И если зажмут мне измученный рот,

Которым кричит стомильонный народ...

«стомильонный» тоже, наверное, не столько ради рифмы - именно так она могла слышать это слово в очередях.

А если когда-нибудь в этой стране

Воздвигнуть задумают памятник мне,

И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных «марусь».

Забыть, как постылая хлопала дверь

И выла старуха, как раненый зверь.

Этого нельзя забыть, она не имеет права забыть ради тех, которые стояли с нею рядом, тех, которые так и не вернулись из тюрем и лагерей. Это ради них звучат скорбные и гордые в своей скорби и печали строки «Реквиема» - по мужу и сыну, по своей судьбе страдающей жены и матери, по черным годинам родины.



 
© 2000- NIV