Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Трагизм судьбы поэта в «Черепках» Ахматовой

Подкатегория: Ахматова А.А.
Сайт по автору: Ахматова А.А.

Трагизм судьбы поэта в «Черепках» Ахматовой

Ахматова чувствовала - причем очень резко и трагично личную ответственность за все случившееся в ее стране. Увы, она разделила здесь и невольную вину всех, в том числе, возможно, и народа, не нашедшего в себе сил противостоять насилию. «Я всегда была с моим народом...» - пишет она в стихотворении «Так не зря мы вместе бедовали...». Считала ли она виноватым народ? Конечно, нет, но каждого в отдельности, безусловно, считала, и прежде всего, как и подобает поэт,- себя.

«Черепках» и в других произведениях 30-х годов проистекает именно из чувства вины, то есть из сознания невозможности одолеть зло, иначе говоря, своей обреченности и внутреннего, но, увы, бесплодного единоборства с ним путем художественного творчества и нравственного противостояния. Последнее же стихотворение этого цикла («Вы меня, как убитого зверя...») написано, как предполагается, в 50-х годах - после известного постановления ЦК и погромной речи тогдашнего идеолога Жданова. Оно примечательно и своей трагической образностью, символизирующей судьбу поэта в стране-застенке, и не менее пронзительным чувством уязвленного гражданского достоинства. Ахматова в этом стихотворении скорбит не только о себе, но и о стране, выставившей на позор всему миру вздернутого на дыбу поэта. Такой силы обобщения и трагического величия не достигал тогда никто из современных художников, включая даже и тех, что писали честные книги большой силы, не рассчитанные тогдана печать и появившиеся лишь после 1986 года.

Надо сказать, что Ахматова была, по сути, единственным поэтом, кто в 30-е. годы столь высоко нес звание поэта, при всем том, что мы теперь знаем и произведения тех лет Мандельштама, и «тюремные» стихи Бергольц, и «каторжные» произведения Б. Ручьева, а также многочисленные стихотворения, написанные политзаключенными, томившимися и погибавшими в зловещей системе ГУЛАГА. И она была, по-видимому, единственным, поэтом, у кого с такой силой выразилось не только страдание и. гнев, но и то чувство собственной вины за свершившееся, которое так отчетливо проявилось и в «Черепках», и в других произведениях тех лет. Примечательно в этом отношении и стихотворение «Другие уводят любимых...»:

Другие уводят любимых,

Я с завистью вслед не гляжу.

Уж скоро полвека сижу.

И Чарли изобразил.

И в тех пререканиях важных

Как в цепких объятиях сна,

Все три поколенья присяжных

Решили: виновна она.

В инфаркте шестой прокурор...

Гуляет на том берегу...

Я это далекое «где-то»

Я глохну от зычных проклятий.

Я ватник сносила дотла.

меняет свою тональность во времена тяжелых репрессий, обрушившихся на народ в предвоенное пятилетие. Оно полностью, впрочем, никогда не уходит ни из ее поэзии, ни тем более из ее сознания, но все же именно в 30-е годы сменяется сначала горестным недоумением, а затем и неприятием несправедливой кары, ниспосланной на страну. Она начинает быстро понимать, что ее судьба - всего лишь одна из миллионов судеб, совершенно сходных с ее собственной, что ее жизнь зеркально повторяет народную, которой она по праву рождения и судьбы принадлежит. И тогда чувство вины если и не снимается полностью, то, во всяком случае, пересматривается ее индивидуальный, а может быть, даже и индивидуалистический смысл. Все чаще и чаще соединяет она собственную судьбу с судьбой народной. Черная беда и, личная трагедия не становились легче, но в какой-то степени как бы оправданное всеобщей бедой и трагедией.

закономерным продолжением устойчивости ее тем и мотивов. С этой точки зрения между лирикой 30-х годов есть прямая преемственная связь с гражданскими стихами периода революции («Мне голос был. Он звал утешно...») и первых пореволюционных лет («Не с теми я, кто бросил землю...», «Все расхищено, предано, продано...»).

Лирика 30-х годов, включая цикл «Черепки» и поэму «Реквием», была во многом подготовлена исканиями и обретениями тех лет в очень сильной степени. Можно вспомнить не только указанные стихотворения, но и некоторые другие, имевшие для Ахматовой, большой принципиальный смысл и вовремя (да и впоследствии) не оцененные современниками. Так, в том же знаменательном 1922 году (который, как мы помним, иные считали датой литературной смерти Ахматовой), когда она написала «Не с теми я, кто бросил землю...», было создано примечательное стихотворение «Многим» (опубликовано в 1923 году), где есть строфа, словно предвещающая будущую мелодию «Реквиема»:

Я отраженье вашего лица.

Напрасных крыл напрасны трепетанья,

Ведь все равно я с вами до конца...

Как уже говорилось, одним из художественных способов расширения смысла описываемых событий было у Ахматовой использование библейских мотивов, аналогий и ассоциаций. К библейским мотивам она прибегала на протяжении всей своей творческой жизни. Кстати сказать, эпиграф одно время, когда при подготовке сборника «Бег времени» шла речь о включении «Реквиема» в книгу, за что ручался курировавший тогда это издание А. Сурков, был едва ли не главным препятствием и для редакторов, и для цензуры. Предполагалось, что народ не мог при власти находиться в каком-то «несчастье». Но Ахматова и тогда и позже решительно отказывалась снять эпиграф и была права, так как он, с силой чеканной формулы, лапидарно и бескомпромиссно выражал самую суть ее поведения - как писателя и гражданина: она действительно была вместе с народом в его беде и действительно никогда не искала защиты у «чуждых крыл» - ни тогда, в 30-е годы, ни позже, в годы ждановской расправы.



 
© 2000- NIV