Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Характеристика образа Веры в «Княжне Мери»

Подкатегория: Лермонтов М.Ю.
Сайт по автору: Лермонтов М.Ю.
Текст призведения: Герой нашего времени

Характеристика образа Веры в «Княжне Мери»

«Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит? . . и как мы встретимся? . . и потом, она ли это?». Печорин еще ни разу не назвал Веру по имени; она иногда значит больше, чем любые ласковые или страстные слова; Онегин тоже однажды узнал это: «у окна сидит она и все ока». (Пушкин выделяет это слово курсивом); но Онегин прошел долгие душевные пути, прежде чем понял этот не грамматический смысл короткого слова она. Какие душевные пути прошел Печорин, мы не знаем. Мы и подозревать не могли до сих пор, что он может так думать о женщине; оказывается - может. В нем все время обнаруживается что-то, чего мы и подозревать не могли.

«Нет в мире человека, над которым прошедшее приобрело бы такую власть, как надо мной: всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки; я глупо создан: ничего не забываю, ничего».

Человеку вообще свойственно считать себя существом особенными свои страдания - исключительными; Печорин больше, чем кто-нибудь, склонен приписывать себе особую тонкость чувств: это ведь оправдание для эгоизма - другие созданы иначе, им легче, а я. . . «Нет в мире человека. . .» - а Вера? Может быть, над ней прошедшее имеет такую же власть, воспоминание о минувшей печали или радости так же болезненно ударяет в ее душу - об этом он не умеет подумать; да и большинство людей не умеет. Хорошо уже то, что он ничего не забывает.

«ужасная грусть стеснила. . . сердце», - зачем после этого идти на бульвар и продолжать свою игру с Мери? Часто удивляются: Лермонтов был так молод - как он сумел понять самые скрытые тайны сердца человеческого, как сумел рассказать о них? Я иногда думаю: потому и рассказал, что был так молод. Он все выложил на страницы своего романа, все подсознательные, необъяснимые, неосознанные - и далеко не всегда лучшие - побуждения души. Уйти от «ужасной грусти», броситься в любое развлечение - это ведь естественное стремление, и вовсе не всегда мы его преодолеваем, только редко кто в этом честно признается даже самому себе. Третья запись - от 16 мая - начинается так, будто Печорин никогда и не слышал о женщине с родинкой: «В продолжение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит... Мы встречаемся каждый день у колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб отвлекать ее обожателей. . . и мне почти всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя, - теперь у меня каждый день полон дом. ..»

«Мои дела...», «все свои силы...» Какие дела? На что уходят силы? На то, чтобы отвлечь обожателей, перекупить персидский ковер, разозлить: «... я был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство».

В отношения с Грушницким вкладывается, пожалуй, не меньше энергии, чем в сложную игру с княжной Мери. Внешне Печорин сохраняет с ним самые приятельские отношения: они на «ты», Грушницкий делится с Печориным своими надеждами. . . В том-то и состоит удовольствие этой игры: тайно издеваться над человеком, с которым наружно состоишь в самых лучших отношениях. Грушницкий искренне влюблен. Но вот беда: влюбленность проявляется у него как-то мелко, неблагородно, и здесь преобладает самолюбование, тщеславие - самовлюбленность больше всего. Он уже говорит о княжне: «Мери очень мила! . .» - а ведь он еще с ней официально не знаком! Нет ничего удивительного в том, что Печорину неприятны эти проявления мелкого и неумного самодовольства. Но он играет на них: говорит Грушницкому: «Я уверен... что княжна в тебя уж влюблена», а про себя думает, видя, как покраснел и надулся Грушницкий: «О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар».

«которые хотят, чтоб их забавляли», о том, как ему вести себя с Мери.. . В конце этого монолога он снова упоминает злосчастную шинель: такая девушка, как Мери, по его словам, «года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой, серой шинелью билось сердце страстное и благородное.

Печорину неважно, какое на ней платье, какие ботинки; из ее внешности он вспоминает только одну деталь: родинка на щеке. Все остальное: милый голос, глубокие и спокойные глаза - не детали портрета, а восприятие любящего человека. У женщины, которую любят, всегда милый голос и глубокие глаза.

«Герое нашего времени» пишет, что в романе «всех слабее обрисованы лица женщин, потому что на них-то особенно отразилась субъективность взгляда автора. Лицо Веры особенно неуловимо и неопределенно». Это очень точное наблюдение: читатель вынужден разделять отношение Печорина - он ничего не знает о Вере, кроме того, что это «единственная женщина в мире», которую Печорин «не в силах был бы обмануть».

моих ответов есть такой: за Веру. За то, что он способен - при всем мучительстве - на минуты хотя бы той полной душевной отдачи, которая, наверно, и называется любовью. Он не замечает, какое у нее платье, не описывает ее ботинок и щиколоток; но все, что происходит в ее душе, он видит и чувствует мгновенно: в глазах «выражалась недоверчивость», «щеки ее запылали», «я взглянул на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаяние, на глазах сверкали слезы». Печорин испугался не за себя. Вот что с ним произошло. И сразу - как это всегда с ним бывает, - испугался еще раз, уже за себя: не слишком ли он позволил естественным человеческим чувствам овладеть собою?

«из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере», - после такого разговора Печорин радуется, что Вера просила его «познакомиться с Литовскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь от нее внимание», радуется, что его «планы нимало не расстроились» и ему «будет весело»!

себя? «Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь: теперь я только хочу быть любимым,- и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца! »

В этом признании опять все противоречиво, и опять Печорин пугается самого себя. «Необходимость любить.. . кого-нибудь» он отвергает; бедная княжна Мери - знала бы она об этом! Но Вера - знает, вероятно. Знает также и то, что, не желая или думая, что не желает, любить, он хочет быть любимым, - эту естественную потребность человеческого сердца он называет «жалкой привычкой»; он сам себя старательно уговаривает, убеждает, что можно жить в полном внутреннем одиночестве- и тут же проговаривается: «. . . даже. . . одной постоянной привязанности мне было бы довольно. . .» Чьей привязанности? Может быть, сейчас он еще до конца не понимает, чьей. Поймет - в конце повести.



 
© 2000- NIV