Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Каково значение «судьбы» в художественной мысли романа «Герой нашего времени»

Подкатегория: Лермонтов М.Ю.
Сайт по автору: Лермонтов М.Ю.
Текст призведения: Герой нашего времени

«судьбы» в художественной мысли романа «Герой нашего времени»

от романтизма намечается уже в том, что характер героя, представленный как сложившийся, не имманентен, что Лермонтов направляет свои художнические усилия и вне героя лежащие причины, способные повлиять на формирование данной личности. Сложность подобного подхода вдвойне полемична. С одной стороны, характер возникает не в безвоздушном пространстве и не сразу становится таким, каким он предстает в данный момент своего развития. Он не заранее задан, а возник в результате каких-то условий, на почве каких-то обстоятельств. В ранней молодости (за пределами романа) Печорин был пылким мечтателем, а в романе изображен скептиком, трезвым аналитиком, не придающим никакого значения мечтам и надеждам.

обстоятельства. Лермонтовская позиция вырабатывается в острой полемике как с романтиками, не умеющими объяснить природу героя, так и с поверхностными реалистами, готовыми оправдать внутренне слабую, а порой и мелкую личность объективными причинами, не принимая в расчет причин субъективных. Между тем Печорин не хочет снимать с себя личную ответственность. Перед дуэлью с Грушницким Печорин объясняет свое поведение: «Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать!.. Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала: кто не заключал таких условий с своею совестью?».

«Я хотел дать себе...») и считает его нравственно уязвимым («кто не заключал таких условий со своею совестью?»). Однако хитрость здесь в том, что воля человека все-таки детерминирована. Ее обусловливают не только внешние причины и обстоятельства, но и внутренние. Печорин допускает возможность даже в таком человеке, как Грушницкий, «искру великодушия», но тут же приходит к выводу об объективной предопределенности поведения Грушницкого, зная его душу («должны были торжествовать»): мелкий характер не может пересилить самолюбие и слабость; в природе Грушницкого, в его натуре есть нечто такое, что не позволит «проснуться искре великодушия», а с неотвратимой неизбежностью, с императивным долженствованием заставит его поступить в согласии с мелкостью души.

Следовательно, субъективная воля не произвольна, а внутренне тоже детерминирована. Поведение личности не стихийно, не прихотливо, не случайно, но обусловлено реальными сторонами характера, приобретающими значение объективных свойств. Они-то и направляют волю в определенное русло. При этом детерминированность воли не отменяет личной вины: перед Грушницким были открыты иные возможности, но в его душе не проснулась «искра великодушия». Лермонтов открыл внутреннюю, а не только внешнюю детерминированность характера и поведения личности. Если у романтиков проявления воли героя прихотливы, изменчивы, порой непонятны и внутренне неоправданны, если герой часто совершает поступки по указаниям автора, точно знающего, что именно тот или иной» персонаж должен делать в такой-то ситуации, то в «Герое нашего времени» действия персонажей обусловлены изнутри и совершаются в соответствии с их личной волей, определенной их психологией, а не желаниями автора. Произволу воли героя кладется предел, извлекаемый из существа данной натуры. Тут-то и оказывается, что детерминированность изнутри также имеет силу закона. В этом нужно видеть углубление пушкинского реализма. Если у Пушкина в «Повестях Белкина» («Метель», «Барышня-крестьянка») на первый план выдвинута обусловленность личных страстей внешними обстоятельствами, неизменно побеждающими личные чувства, то у Лермонтова поведение героев значительно осложняется внутренней детерминированностью их воли.

Герои Лермонтова постоянно размышляют над значением «судьбы» в их жизни. Если внутренняя детерминированность жизненного поведения предстает в качестве непреложного факта, то внешняя обусловленность данного характера обстоятельствами самих героев весьма проблематична. Это понятно, поскольку обстоятельства скрыты в характере, а не выступают открыто и непосредственно. «Судьба» может казаться чем-то роковым, предопределяющим сам характер героя и его поступки.

«Я, глупец, подумал, что она (Бэла) ангел, посланный мне сострадательной судьбою...», то злую волю провидения. (Печорин с удивлением и досадой замечает воздействие на свою жизнь фатальной трагической предопределенности. Все его поведение фатально предопределено: люди, с которыми сталкивает его судьба, либо гибнут, либо переживают нравственную катастрофу. Казалось бы, воля Печорина всюду налагается на жизненные обстоятельства, но странным и непонятным для героя образом она вызывает ие истинные силы его души, а извращенные чувства, становясь выражением порожденного условиями жизни эгоистического характера. Все, что задумано Печориным-эгоистом, непременно сбывается, и, наоборот, все, что испытывает Печорин-«естественный человек», рушится) По неволе герой склоняется к вере в предопределение - как же иначе объяснить подобную закономерность? Если уверовать в иррациональность судьбы, в ее фатальный трагизм, то остается только сетовать на судьбу и на личную неспособность угадать свое назначение.

Если верить в то, что назначение, пусть даже высокое, написано на небесах, то нельзя не прийти к выводу о трагической предопределенности судьбы вследствие личных, субъективных причин: «не угадал назначения». Но в таком случае роковая ошибка («не угадал назначения») вовсе не сводится к личной вине: судьба могла заранее предопределить конфликт между высоким назначением, необъятными силами и неспособностью личности «угадать назначение» . Печорин не исключает и такого взгляда. Он иронизирует над априорной обусловленностью трагического конфликта: «Уж не назначен ли я ею в сочинители мещанских трагедий и семейных романов - или в сотрудники поставщику повестей, например для «Библиотеки для чтения»?.. Почему знать!..» (Может быть, угадай он это назначение, он был бы счастлив!) «Мало ли людей, - продолжает Печорин, - начиная жизнь, думают кончить ее как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками?..». Следовательно, предопределенность судьбы исключает личную ответственность. Как бы личность субъективно ни помышляла об устройстве своей жизни, а судьба «запрограммировала», выражаясь современным языком, и высокое назначение, и невозможность личности его угадать. Во всех этих рассуждениях Печорина важны два момента: во-первых, он пытается объяснить свою судьбу не только субъективными причинами, но и причинами, выходящими за пределы личного мира; во-вторых, он задумывается над целями человеческой жизни. Печорин не может вынести за скобки ответственность личности за жизненное поведение, но он ищет объективный критерий для обоснования цели человеческой жизни и не сводит его линь к субъективным мотивам.



 
© 2000- NIV