Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Жив человек (по ранним рассказам)

Подкатегория: Чехов А.П.
Сайт по автору: Чехов А.П.

Жив человек (по ранним рассказам)

“Стрекоза”. Вряд ли кому-нибудь из прочитавших тогда этот рассказ могло прийти в голову, что состоялся дебют писателя, которому суждено было стать великим художником слова. Но когда мы сегодня перечитываем “Письмо к ученому соседу”, узнаем в юношеском произведении неповторимые, неотъемлемо чеховские черты. С первых строк нам открывается образ героя рассказа, человека упоенно невежественного, за его показным, вызывающим и даже хвастливым самоуничижением чувствуется нерушимая убежденность в своей правоте. Рассуждать логически он не способен, но ему ужасно хочется мыслить, “просвещать”, наставлять на путь истины. В споре ему не хватает аргументов. Самое убедительное, что он может сказать: “Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда”. Его заискивающий тон легко переходит в раздраженно-повелительный. Презреннее всех для него простые люди. Отправляя свое послание с ключником Трофимом, он просит профессора наказать посыльного, если тот опоздает: “Побейте его по щекам, по-профессорски, нечего с этим племенем церемониться”.

“верноподданнически идиотичен”. Чего стоит хотя бы его рассуждение о том, почему жизнь на Луне невозможна: “И правительства не могут дозволить жить на Луне, потому что на ней по причине далекого расстояния и недосягаемости ее можно укрываться от повинностей очень легко”.

— первый в длинной и пестрой веренице чеховских персонажей, доморощенных мыслителей, “филозофов”, печенегов, самодуров, властных и грубых “отцов семейства”, бурбонов, унтеров пришибеевых.

Вместе с тем в первом рассказе уже наметилась характерная черта Чехова-художника, не любящего разъяснять смысл изображаемого, обижать читателя подсказками и поучениями, заслонять живые образы персонажей собственными рассуждениями. Позже Чехов выскажется против авторских характеристик, похожих на объяснительные надписи, “которые в садах прибивают к деревьям ученые садовники и портят пейзажи”.

обличения, острота насмешки.

— не просто грубиян и невежда, унтер в нем полностью заслонил человека. Лицо у него “колючее” и голос “придушенный”. Он даже не говорит, а “отчеканивает каждое слово, точно командуя”. Но за всей бессмыслицей унтера четко прослеживается его позиция: “Где в законе написано, чтоб народу волю давать?” Сама жизнь в его представлении — нечто подозрительное, не вполне соответствующее своду законов, требующее неукоснительного надзора, неусыпной слежки. Когда его отстраняют от должности, Пришибеев недоумевает: “За что?!”, а выйдя из камеры, кричит на мужиков: “Народ, расходись! Не толпись! По домам!” -

“Хамелеон”), унтерами пришибеевыми, со всеми этими штатными и сверхштатными блюстителями выстраивается другая группа персонажей молодого сатирика: не “толстых”, а “тонких”, маленьких, запуганных людишек. Маленький чиновник с громкой фамилией Дездемонов (“Депутат, или Повесть о том...”) и его сослуживцы решили было протестовать против самодурства начальника. Депутатом к нему единодушно избирают Дездемонова. “Ступай, Сеня! Не бойся! Так и скажи ему! Не на тех наскочил, мол, вашество!” Дездемонов отказывается: “Вспыльчив я, господа... Наговорю чего доброго!” Начало, как будто предвещающее острый конфликт, столкновение с зарвавшимся самодуром. Дездемонов все же соглашается стать депутатом. Но весь юмор в том и состоит, что вслед за большим, почти героическим замахом — никакого удара! Войдя к “его-ству”, Дездемонов лишается дара речи. Сюжет рассказа в том, что действие не состоялось. Маленький человек, чиновник последнего или предпоследнего ранга и чина, забит, запуган настолько, что унижается даже тогда, когда вышестоящее лицо этого не требует.

“Толстый и тонкий” вначале строится так: “толстый”, узнав, что друг его детства “тонкий” переведен в его департамент, тотчас надувается, как “индейский петух”: “Поздно, милостивый государь, на службу являетесь”. Но спустя несколько лет, готовя рассказ для сборника “Пестрые рассказы”, Чехов переделал конец: толстый уже не надувается, не делает тонкому выговора. Он и вправду растроган неожиданной встречей, ему совсем не нужно, чтобы тонкий перед ним пресмыкался. Но так сильна традиция всеобщего чинопочитания, что, узнав о чине толстого, тонкий, его жена, даже узлы и картонки сразу “съежились”. Снова — привычка, с которой герой “уже совладать не может”. Даже когда с ним говорят по-человечески, он ведет себя так, будто на него кричат и топают ногами. Чеховские рассказы 80-х годов говорят о той атмосфере социальной подлости, о том искажении человеческой личности, которое определяло жизнь самодержавной бюрократической России.

—начале 90-х в творчестве писателя наметился перелом. До сих пор он зло и весело изображал сплошь “отрицательных” героев. В них нет ничего настоящего, это марионеточные фигуры. Каждый — карикатура на человека. Но вот в этой пестрой и шумной толпе самодовольных невежд мелькают иные лица — молчаливые, бедно одетые, нечиновные, страдающие. Они человечны, их страдания неподдельны. Рассказ о них требует уже иного тона.

“Тоска”) умер сын. Ему не с кем поделиться своим горем. Он начинает рассказывать седокам, но его никто не слушает.

Чехов ни слова не говорит о людском равнодушии. Но он заставляет нас почувствовать, ощутить его, подумать о нем. Иона сетует:

“—Три дня полежал в больнице и помер... Божья воля.

— Сворачивай, дьявол! — раздается в потемках.— Повылазило, что ли, старый пес? Гляди глазами!

— Поезжай, поезжай...— говорит седок.— Эдак мы и до завтра не доедем... Подгони-ка!”

“описанием”: Чехов так ставит рядом неловкую, беспомощную речь Ионы, грубый окрик прохожего и нетерпеливое, со сдержанным раздражением понукание седока, что самый контраст оказывается средством выразительности — он как бы заменяет собой развернутую авторскую характеристику. Тяжело человеческое горе. Но вдвое тяжелее, когда оно остается неразделенным, когда никому нет до тебя дела в шумном, крикливом, равнодушном городе.

Ничего нет страшнее человеческого равнодушия — вот главная тема, которая зарождается в рассказах Чехова середины 80-х годов и проходит сквозь все его творчество.

“сонную одурь”, лень, мертвое безразличие в погоне за чином и рублем? Есть ли еще в нем “искра” — отзывчивость к чужой беде, страданию, к народному горю, стремление к иной, лучшей жизни? Вот вопросы, над которыми билась беспокойная мысль художника-гуманиста.



 
© 2000- NIV