Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ работы онлайн
  Заказать учебную работу без посредников на бирже Author24.ru
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

«Степь» Чехова в его рассказах

Подкатегория: Чехов А.П.
Сайт по автору: Чехов А.П.
Текст призведения: Степь

«Степь» Чехова в его рассказах

В стенах книгохранилищ, библиотек, в читальнях, где тишину нарушает только шелест страниц, замечаешь в руках читателей книги-ветераны. По переплетам, по потемневшим обрезам книги видно, что она побывала в руках не одного поколения. И видишь, как наряду с журналами, книгами наших современников берут -и не в первый раз - Тургенева, Щедрина, Бунина, Куприна и уж, конечно, Чехова. А что до Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Горького, то они есть почти в каждом доме. Читают и перечитывают, каждый раз открывая для себя что-то новое. С возрастом обостряется зрение, точно так же с возрастом замечаешь в любимом произведении то, чего ранее не замечал. Литераторам и подавно надо возвращаться к любимым книгам. Не напрасно же Куприн перечитал сто раз «Казаки» Льва Толстого. Постоянно перечитываешь «Тамань» Лермонтова, пушкинскую «Капитанскую дочку», «Шинель» Гоголя и, разумеется, «Мертвые души». В этом подлинно золотом фонде - «В овраге», «Палата № 6», «Рассказ неизвестного человека» и чудесная «Степь».

«Заключил в душе своей союз», впервые читаешь: «взялся описать степь, степных людей и то, что я пережил в степи». Чехов опасался, что получится конспект, сухой перечень впечатлений, «степная энциклопедия», что повесть получится громоздкой, скучной и слишком специальной. Но больше всего он боялся, что «Залез» во владения «степного царя» - Гоголя.

Именно в этой «повестушке», как назвал «Степь» взыскательный к себе писатель, решена одна из труднейших задач художественной прозы: описание становится столь же выразительным, зримым, как картина, написанная даровитейшим художником-пейзажистом. И на этом фоне возникают образы, выписанные с поразительной четкостью и реальностью, разнообразные человеческие характеры. Разумеется, описание природы может существовать в произведении и само по себе. О пейзаже в живописи написано немало. Замечательно верно определил задачу живописца Гоголь: «Наглядевшись на природу, уже отделяться от нее и производить равные ей создания».

жизни. Но пейзажи, написанные гениальными художниками Васильевым, Саврасовым, Левитаном,- сильнейшее средство воздействия сами по себе. Эти пейзажи подобны лирическому отступлению в прозе талантливого писателя. «Владимирка» Левитана воскрешает в нашей памяти воспоминание о горестной судьбе энтузиастов, борцов за свободу. Между тем в этом пейзаже нет ни одной человеческой фигуры, есть настроение - безнадежность, гнетущая грусть беспредельной дали, облаков, давящего, хмурого неба.

«Видели вы когда-нибудь большую дорогу?- писал порту Плещееву Чехов. - Вот куда бы нам махнуть!» Эта большая дорога изображена в «Степи». Такой вид имела она, когда по ней везли в город, в гимназию, мальчика Егорушку. Степь Чехова - это выжженная солнцем, суровая Донецкая степь. Степь Гоголя - цветущая, зеленая, девственная пустыня юга Украины, такой она была в те далекие годы, когда по ней ехали в Запорожскую Сечь и Тарас Бульба с сынами.

И какое разнообразие в описании, какое разнообразие в пейзажах у Гоголя и Чехова! Попробуем сравнить эти описания. И то и другое своего рода лирические отступления. Яркость, ослепительные краски, головокружительный, певучий ритм Гоголя:

«По небу, , как будто исполинской кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы... Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу».

«степного царя» двадцативосьмилетний Чехов. Но его описание степи, нарисованное нежными, прозрачными полутонами, пленяет нас искренностью и светлым лирическим чувством:

«В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь все еще прекрасна и полна жизни. Едва взойдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, все прощено, и степь вздыхает широкой грудью... А когда восходит луна, ночь становится бледной и темной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно, и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна... А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться; ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни...»

«прекрасной и суровой родины»: «... в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряженье и тоску, как будто степь сознает, что богатство ее и вдохновенье гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый и безнадежный призыв: певца! певца!»

Чехова, австралийской писательнице Кэтрин Мэнсфильд, что она только «разглядывает своих людей сквозь окошко», а не живет с ними, как Чехов. Но не в этом следует упрекнуть Кэтрин Мэнсфильд. Чехов был действительно частью ее жизни, как она писала сама, и все-таки Мэнсфильд не вполне понимала Чехова, считая его певцом хмурых людей, примиренным с грустной действительностью, в общем равнодушным к проблемам жизни, которую он описывал, и к проблемам будущего. Но, восхищаясь им как художником, она называла «Степь» одной из самых великих повестей в мире, своего рода «Илиадой» или «Одиссеей».

Лучшие произведения Мэнсфильд написаны под влиянием Чехова, в его манере. Временами она переносила на почву Англии даже чеховские сюжеты.

«Степь». Эта волшебная повесть оказывает неотразимое воздействие, которое особенно ясно проявилось в творчестве некоторых писателей Англии и Америки. В одном из рассказов Уильяма Са-рояна с несколько странным названием «Весь снят и сами небеса» повествуется о девятилетнем мальчике, который странствует со своим отцом, безработным, по просторам Америки, в стареньком автофургоне, без денег, без надежды на будущее.

Мир, видимый глазами девятилетнего мальчика, разлученного с другом-сверстником, внутренняя драма его отца, навсегда ушедшего от матери мальчика,- все это передано в знакомой манере Чехова, как бы мимоходом. Между тем фургон движется к морю, и все вокруг - сама природа, городок на пути скитальцев, - все проникнуто настроением, знакомым нам по чеховской «Степи»... Здесь нет увлекательной фабулы, острого сюжета. Это рассказ «ни о чем», но вместе с тем нас неотразимо пленяет открывающийся духовный мир человека, и не только нас, но и тех, кто далек от нас по мировоззрению, социальному строю, складу жизни...

В 1888 году, в том же, когда была написана «Степь», Чехов опубликовал в журнале «Северный вестник» повесть «Огни», не включенную впоследствии автором в собрание сочинений, изданное Марксом, что свидетельствует о требовательности писателя к себе. Перечитывая эту повесть, стараешься понять причины, почему Чехов исключил «Огни» из собрания сочинений. Потому ли, что грустная история Кисочки входит как-то не органически в споры инженера Ананьева с фон Штернбергом (образ, который очень близок к фон Ко рену в «Дуэли»)? Потому ли, что «Огни» оставляют некоторое впечатление незаконченности? Повесть эта пробуждает в читателе некоторые интересные сопоставления.

«К чему, спрашивается,, нам ломать головы, изобретать, возвышаться над шаблоном, жалеть рабочих, красть или не красть, если мы знаем, что эта дорога через дне тысячи лет обратится в пыль?» Именно эти слова произносит в споре со студентом фон Штернбергом инженер Ананьев и, излогав так философию фон Штернберга, продолжает:

«- Согласитесь, что при таком несчастном способе мышления невозможен никакой прогресс, ни науки, ни искусства, ни само мышление».



 
© 2000- NIV