Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ работы онлайн
  Заказать учебную работу без посредников на бирже Author24.ru
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Мои впечатления от поэмы Владимира Маяковского "Облако в штанах"

Подкатегория: Маяковский В.В.

"Облако в штанах"

Разбирая эту поэму, можно представить Маяковского, вышагивающего по берегу бухты и чеканящего на песчаном пляже в Куоккале строки "Облака в штанах" под ритм своих могучих шагов. На сыром песке остаются следы немалых сапог, в сознании поэта рождаются бессмертные стихи. Скоро Маяковский прочитает свою "программную вещь" Горькому, и внешне суровый автор пьесы "На дне" будет лить слезы, как маленький ребенок, познав потрясение от интересной поэмы. Это будет в 1915 году.

"Облако в штанах" не такая уж крупная по объему поэма. Но она действительно высится над всем творчеством Маяковского, и над современной ему поэзией 1913-1915 годов. В ней такой масштаб, такой исполинский размах, такой взлет в поднебесье, что слово "громада" становится оправданным.

В поэме изображается "громада-любовь и громада-ненависть". Есть здесь и немало приземленных эпизодов, низменных поступков, сниженных образов. Само "облако" опускается вниз до уровня человеческих "штанов", и слово переосмысляется поэтом. Но все равно я постоянно ощущаю возвышенное начало в поэме. Это именно громада, равная самому поэту. В нее вошли в сжатом, концентрированном виде многие мотивы ранней лирики Маяковского.

Для поэмы специфично противопоставление поэта толпе, идеальный образ лирического героя ("иду красивый, двадцатидвухлетний"). Здесь и мир низменных вещей и явлений, и жертвы города, и музыкальные образы, и гротескная фигура вывернутого человека с "одними сплошными губами".

Маяковский сознательно подчеркивает преемственность с ранним творчеством, замечая в своих резких и афористически емких строках:

Мною опять славословятся

мужчины, залеженные, как больница,

Компоненты даны крупно, с превышением привычных размеров. Дождинки "гримасу громадят", напоминая Везувий, Нотр-Дам. Но и лирический герой огромен: "жилистая громадина", "глыба", "громадный". Я вижу борьбу великанов. Кто же победит? Герой "стонет, корчится", "скоро криком издернется рот". Глаголы передают страдание и отчаяние его. А тут еще расширились, расшатались, разыгрались нервы. Маяковский переводит этот известный фразеологизм в метафору ("спрыгнул нерв"), которая порождает уже целую цепочку развернутых метафор. И вот нервы влюбленного мечутся, танцуют, скачут, так что и у них уже подкашиваются ноги.

"Нате". Кражу любимой - с похищением из Лувра "Джоконды" Леонардо да Винчи. А самого себя - с погибшей Помпеей.

"и барышню, и любовь, и цветочек по росам". Темы эти мелки, а поэты, которые размокли "в плаче и всхлипе", мелки вдвойне. Они "выкипячивают, рифмами пиликая, из любви и соловьев какое-то варево".

Здесь поэт обращается к теме искусства. Оно, по мнению Маяковского, в буржуазном обществе антинародно и античеловечно. Оно существует само для себя и не озабочено страданиями людей. Оно не хочет видеть, как "улица корчится безъязыкая - ей нечем кричать и разговаривать". Более того, поэты сознательно бросаются от улицы, "ероша космы". Поэт вновь населяет ее персонажами своей ранней лирики. "Крик толчком" стоит "из глотки". Придавленные пролетками и такси, бедняки заполняют площадь. Улица присела и заорала "Идемте жрать!" Но есть нечего.

Поэты боятся уличной толпы, ее "проказы". Между тем люди города "чище венецианского лазорья, морями и солнцем омытого сразу!" Лирический герой тоже оказывается поэтом и - в противовес буржуазным златоустам и поварам "варева" - присоединяется к жертвам города, заявляя

наших душ золотые россыпи

Поэт противопоставляет нежизнеспособному искусству подлинное, пиликающим "поэтикам" - самого себя: "Я - где боль, везде". Обращаясь к простым людям, поэт заявляет: "Вы мне всего дороже и ближе". Он гордится людьми, считая, что они держат в своей пятерне "миров приводные ремни!" и "сами творцы в горящем гимне". Для них он и создает свои строки.

"дорогу мраком запер", выставил громадные "вавилонские башни" Круппов, Голгофы, "тысячу тысяч Бастилий", своих "великих" (Заратустру, Гете). В противовес всем им выступает Поэт, предтеча "шестнадцатого года", - по его мнению, года революций. Он, словно Данко, готов вытащить душу, растоптать ее - и окровавленную дать, "как знамя". А за ним видится идеальный образ "идущего через горы времени, которого не видит никто". За этими двумя "спасителями" - будущее. Вместе с ними пришло время иного искусства, иных гимнов и ораторий. Поэтому герой объявляет мир криком: долой ваше искусство, искусство пошлости и камерной замкнутости!

Нам, здоровенным,

с шагом саженным,

надо не слушать, а рвать их -

их, присосавшихся бесплатным приложением

к каждой двуспальной кровати!

Но взаимопонимания нет, согласие не дано, близости не наступает. Мария - это не хрупкая Тамара. Она не гибнет, но душу ее забирает какой-то современный "ангел". А на долю Поэта-Демона достается его кровавое сердце, которое несет он, "как собачка... несет перееханную поездом лапу".

"Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо". Она не слышит, как идет горестно, но гордо Поэт, волоча через жизнь "миллионы огромных чистых Любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят".



 
© 2000- NIV