Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Описание дуэли между Печориным и Грушницким в «Княжне Мери»

Подкатегория: Лермонтов М.Ю.
Сайт по автору: Лермонтов М.Ю.
Текст призведения: Герой нашего времени

«Княжне Мери»

«Выстреле», «Капитанской дочке» и «Евгении Онегине»; у Толстого в «Войне и мире», у Тургенева в «Отцах и детях»... И всегда писатель сообщает о мыслях и чувствах перед дуэлью только одного из героев: в «Выстреле» это Сильвио, в «Капитанской дочке» Гринев, в «Войне и мире» - Пьер, в «Отцах и детях»- Базаров. Можно было бы сказать, что автор всегда передает состояние главного героя, но в «Евгении Онегине» Пушкин рассказывает не об Онегине, а о Ленском:

Домой приехав, пистолеты

Он осмотрел.

Потом вложил

Опять их в ящик, и раздетый

При свечке, Шиллера открыл...

.. . Владимир книгу закрывает,

Берет перо; его стихи

Полны любовной чепухи. ..

Так мог бы вести себя в ночь перед дуэлью Грушницкий, если бы не превратился в ничтожество. Тот Грушницкий, который носил солдатскую шинель и произносил романтические речи, мог бы и Шиллера читать, и писать стихи... Но тот Грушницкий готовился бы стреляться на самом деле, рисковать своей жизнью. А этот Грушницкий, который принял вызов Печорина, идет на обман, ему нечего страшиться, незачем волноваться за свою жизнь: заряжен будет только его пистолет... Мучила ли его совесть в ночь перед дуэлью, мы не знаем. Он предстанет перед нами уже готовым к выстрелу. (Лермонтов не рассказывает о Грушницком. Но Печорина он заставляет подробно записать, о чем он думал и что чувствовал: «А! господин Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся... мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб... но мы бросим жеребий!.. и тогда... тогда... что если ехо счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?

«какую цель имела... судьба?» - но никогда еще он не спрашивал себя об этом так трагически серьезно, с такой торжественностью: «верно было мне назначенье высокое», «я чувствую в душе моей силы необъятные...» Эти прилагательные после существительных придают его словам возвышенно-романтическую окраску; он бы смеялся над подобными словами, если бы их произносил кто-нибудь другой...

Однажды он уже писал о себе, что «невольно... разыгрывал жалкую роль палача или предателя», - теперь повторяет, в сущности, то же: «... сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудье казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаленья...»

Печорину такое понимание не дано; он «любил для себя, для собственного удовольствия... и никогда не мог насытиться». Поэтому в ночь перед дуэлью он одинок, «и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло» его, если он будет убит. Страшный вывод делает он: «После этого стоит ли труда жить? а все живешь - из любопытства; ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!»

«Максим Максимыч ушел на охоту... серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно, ветер свищет и колеблет ставни. Скучно». Еще не зная о подробностях дуэли, мы уже узнали главное: Печорин жив. Он в крепости - за что он мог попасть сюда, если не за трагический исход дуэли? Мы уже догадываемся: Грушницкий убит. Но Печорин не сообщает этого , он мысленно возвращается к ночи перед дуэлью: /мал умереть; это было невозможно: я еще не осушил чаши страданий и теперь чувствую, что мне еще долго жить». В ночь перед дуэлью он «не спал ни минуты», писать не мог, «потом сел и открыл роман Валтера Скотта... то были «Шотландские Пуритане»; он «читал сначала с усилием, по- -том забылся, увлеченный волшебным вымыслом...»

Но едва рассвело и нервы его успокоились, он опять подчиняется худшему в своем характере: «Я посмотрелся в зеркало; тусклая бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою». Так мог бы рассуждать Грушницкий; это ему важно производить впечатление - но мы уже знаем: и для Печорина.. не безразлична показная, внешняя сторона жизни, - это огорчительно, но Печорин неисправим: бороться с худшим в себе он не только не может, но и не хочет.

«тайного беспокойства»; как всегда, он холоден и умен, склонен к неожиданным выводам и сравнениям: «Старайтесь смотреть на меня как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной...», «Ожидание насильственной смерти не есть ли уже настоящая болезнь?»

Но вся эта радость, жадное наслаждение жизнью, восторг, восклицания - все это спрятано от постороннего глаза. Едущему рядом Вернеру в голову не может прийти, о чем думает Печорин:

«Мы ехали молча.

- Написали ли вы свое завещание? - вдруг спросил Вернер.

- Наследники отыщутся сами.

Я покачал головой».

«выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос». Мы помним: ему двадцать пять лет - по возрасту он еще очень молод. Но мы не можем представить себе его произносящим перед смертью «имя своей любезной», такое поведение больше подходит Грушницкому. Дело не в возрасте, а в той душевной ноше, которую несет Печорин, в той ранней душевной усталости, которая старит его до времени. "У него нет иллюзий, он не верит ни людям, ни словам, ни чувствам: «Думая о близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе; иные не делают и этого».

Перед дуэлью он забыл даже о Вере; ни одна из женщин, любивших его, не нужна ему сейчас, в минуты полного душевного одиночеств". Начиная свою исповедь, он сказал: «Хотите ли, доктор... чтоб я раскрыл вам мою душу?» Он не обманывает, он действительно раскрывает Вернеру душу. Но дело в том, что душа человека не есть что-то неподвижное, ее состояние меняется, человек может по-разному смотреть на жизнь утром и вечером одного и того же дня.

себя Вернеру: «Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю и разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия». Полная ли правда в его словах? Сам он верит: полная. Но мы только что видели, как он умеет жить не головою, а сердцем: радоваться свежести утра, жадно всматриваться в «каждую росинку». Мы помним, как при первой встрече с Верой он ничего не взвешивал и не разбирал, а просто отдался печальной радости свиданья. Сейчас он ничего этого не помнит. В данную минуту он чувствует и мыслит так, как говорит. Но эта минута может смениться другой!

Княжне Мери он поведал тайну двух половин своей души: одна «высохла, испарилась, умерла», другая «шевелилась и жила к услугам каждого». Теперь он рассказывает Вернеру, что в нем живут два человека: «один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его». На первый взгляд, он не противоречит сам себе: две половины души, два человека- по-разному сказано об одном и том же. Но это только на первый взгляд.

После его разговора с Мери мы сделали вывод, что ему пришлось убить в себе лучшие, может быть, свойства, - теперь мы видим другое: та половина души, которую он считал умершей, на самом деле шевелится и живет; в Печорине есть и сила страстей, и стремление к добру; в том-то и состоит его трагедия, что он сознает, в каждую минуту своей жизни понимает, как много в нем напрасно гибнущих сил; он страдает не только от своих недостатков, но и от своих достоинств.

В «Евгении Онегине» все участники дуэли были настроены серьезно. Ленский кипел «враждой нетерпеливой»; Онегин, внутренне терзаясь, понимал, однако, что отказаться от дуэли у него не хватит мужества; секундант Онегина, лакей Гильо, был испуган; секундант Ленского, Зарецкий, «в дуэлях классик и педант», наслаждался ритуалом подготовки к поединку «в строгих правилах искусства, по всем преданьям старины». Зарецкий отвратителен, ненавистен нам, но и он начинает выглядеть чуть ли не благородным рыцарем, если сравнить его с секундантом Грушницкого-драгунским капитаном. Презрение Лермонтова к этому человеку так велико, что он даже не дал ему имени: довольно с него чина!

Конечно, драгунский капитан и не помышляет, что эта дуэль может кончиться трагически для Грушницкого: он сам заряжал его пистолет и не зарядил пистолета Печорина. Но, вероятно, он не помышляет и о возможности гибели Печорина.

Впрочем, когда Печорин и Вернер присоединились к своим противникам, драгунский капитан еще был уверен, что руководит комедией.

«- Мы давно уж вас ожидаем, - сказал драгунский капитан с иронической улыбкой.

Я вынул часы и показал ему.

Он извинился, говоря, что его часы уходят».

- секундантам полагалось начать с попытки примирения. Драгунский капитан нарушил этот закон, Вернер - выполнил.

«- Мне кажется, - сказал он, - что, показав оба готовность драться и заплатить этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.

- Я готов», - сказал Печорин.

«Капитан мигнул Грушницкому»... Роль капитана в дуэли гораздо опаснее, чем может показаться. Он не только придумал и осуществил заговор. Он олицетворяет то самое общественное мнение, которое подвергнет Грушницкого насмешкам и презрению, если он откажется от дуэли.

В течение всей сцены, предшествующей дуэли, драгунский капитан продолжает играть свою опасную роль. То он «мигнул Грушницкому», стараясь убедить его, что Печорин трусит - и потому готов к примирению. То «взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались...». Если бы Печорин на самом деле струсил - это было бы спасением для Грушницкого: его самолюбие было бы удовлетворено и он мог бы не стрелять в безоружного. Грушницкий знает Печорина достаточно хорошо, чтобы понимать: он не признает, что был ночью у Мери, не откажется от утверждения, что Грушницкий клеветал. И все-таки, как всякий слабый человек, попавший в сложное положение, он ждет чуда: вдруг произойдет что-то, избавит, выручит...

Чуда не происходит. Печорин готов отказаться от дуэли - при условии, что Грушницкий публично откажется от своей клеветы. На это слабый человек отвечает: «Мы будем стреляться».

«Мы будем стреляться» - отрезал себе дорогу к честным людям. Отныне он - человек бесчестный.

Печорин еще раз пытается воззвать к совести Грушницкого: напоминает, что один из противников «непременно будет убит». Грушницкий отвечает: «Я желаю, чтобы это были вы...»

«А я так уверен в противном...»- говорит Печорин, сознательно отягощая совесть Грушницкого. Если бы Печорин разговаривал с Грушницкий наедине, он мог бы добиться раскаяния или отказа от дуэли. Тот внутренний, неслышный разговор, который идет между противниками, мог бы состояться; слова Печорина доходят до Грушницкого: «во взгляде его было какое-то беспокойство», «он смутился, покраснел»-но разговор этот не состоялся из-за драгунского капитана. Признается же он в этом только себе. Внешне он так спокоен, что Вернер должен был пощупать его пульс - и только тогда мог заметить в нем признаки волнения.

Поднявшись на площадку, противники «решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу, спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами». Печорин не говорит, кому принадлежало это предложение, но мы без труда догадываемся: еще одно условие, делающее дуэль безнадежно жестокой, выдвинуто им.

Через полтора месяца после дуэли Печорин откровенно признается в дневнике, что сознательно поставил Грушницкого перед выбором: убить безоружного или опозорить себя. Понимает Печорин и другое: в душе Грушницкого «самолюбие и слабость характера должны были торжествовать!..»

отказаться от бесчестного поступка, но, с другой стороны, больше всего заботит Печорина собственная совесть, от которой он наперед откупается на случай, если произойдет непоправимое и Грушницкий превратится из заговорщика в жертву.



 
© 2000- NIV