Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Анализ художественного сюжета повести «Фаталист»

Подкатегория: Лермонтов М.Ю.
Сайт по автору: Лермонтов М.Ю.
Текст призведения: Герой нашего времени

«Фаталист»

«Фаталист» казалась мне лишней. Зачем она? Ведь все уже кончилось. Почему-то не жаль Грушницкого, не жаль княжну Мери, но жаль коня. Грустно подумать о Вернере. Еще грустней - о Вере. Всего грустней о Печорине. «Как матрос... выброшенный на берег...» Все рухнуло. Ни деятельности, ни любви, ни друзей. Наконец-то стала понятна его трагедия. Сбылось предсказание Лермонтова: «Мы почти всегда извиняем то, что понимаем». Поняв Печорина, я стала еще больше сочувствовать ему. А может быть, в книгах - как в жизни: думаешь, что знаешь человека, как себя, понимаешь его, как себя, - и вдруг обнаруживаешь в нем неизведанное, незнакомое, чужое... И в себе тоже внезапно открываешь что-то новое, неожиданное... И так ли уж до конца мы поняли Печорина?

Повесть «Фаталист» казалась мне неприятно рациональной. Вместо эпилога - еще один эпизод из жизни Печорина, еще одна сторона его характера. Повесть написана как будто по рецепту, очень четко продумана. Вулич - Печорин - пьяный казак. Таков главный «треугольник» повести. Вулич - Печорин - судьба. Такова ее основная проблема.

«Фаталист» оказался необходимым после того, как я прочла его (без преувеличения) десятки раз. Но однажды обретенное ощущение необходимости уже не исчезает. И мне странно представить себе: как я раньше не видела всего, что вижу в этой повести сейчас?

«Бэла» и «Максим Макси-мыч», «Княжна Мери» ничем не напоминают пушкинскую прозу. Но в начале «Тамани» и особенно в «Фаталисте» Лермонтов отходит от своей манеры и приближается к пушкинской.

«Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом; прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие». Так начинается «Пиковая дама» - очень по-пушкински: сразу, без всяких вступлений. С первой строчки читатель погружается в тот мир, о котором будет рассказывать автор. А вот начало «Фаталиста»: «Мне как-то случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам играли в карты».

Внешне - мало сходства с пушкинской сжатой, подчеркнуто краткой, напряженной прозой. Только то, что речь идет об офицерах и картах. Интонация более медлительная, чем у Пушкина: «Мне как-то случилось...» А внутреннее сходство большое. В одном коротком абзаце - целая картина жизни офицеров. Точность, похожая на пушкинскую: в начале «Пиковой дамы» мы сразу узнали, что действие происходит зимой, что Нарумов - конногвардеец; что. ужинали в «пятом часу утра». В начале «Фаталиста» мы сразу узнаем, что действие происходит «в казачьей станице на левом фланге», что там же стоит «батальон пехоты», что Печорин провел там две недели.

«Фаталиста» и внешне похож на начало «Пиковой дамы»: «Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор против обыкновения был занимателен».

«Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников. ..»

Проблема судьбы уже не раз возникала на страницах романа Лермонтова. В «Бэле» Максим Максимыч говорил о Печорине: «Ведь есть, право, такие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи». В «Тамани» Печорин спрашивал себя, «зачем было судьбе» кинуть его в мирный круг контрабандистов. В «Княжне Мери» он радовался, что судьба послала ему для развлечения Грушницкого; услышав о женщине с родинкой, Печорин записал в дневнике: «Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала?..» Позднее, когда события уже приближались к трагической развязке, Печорин писал: «... судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм. Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?..» Перед самой дуэлью он размышлял: «... что если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?» И - через несколько строк - снова: «... сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы!»

Теперь, в «Фаталисте», эта тема оказывается главной; она определила название последней, заключающей роман повести. Кто же здесь фаталист - человек, верящий в судьбу? Уж не сам ли Печорин?. Разговор офицеров о судьбе, о предопределении сам по себе не удивителен. Эта тема волновала современников Лермонтова, да и людей предыдущего поколения - тоже; мы помним, о чем говорили Онегин с Ленским:

И гроба тайны роковые,

Судьба и жизнь в свою чреду.

«Фаталисте» компания офицеров обсуждает вопросы, волновавшие многих образованных людей. Но разрешает Лермонтов эти вопросы по-своему. Мы уже привыкли, что в каждой части романа главное лицо - Печорин. В «Фаталисте» главное лицо большей половины повести - другой офицер, Вулич. Он чем-то напоминает пушкинских героев: Германна, Сильвио. Странный, замкнутый, молчаливый характер, нерусское происхождение. Пушкинский Германн «был скрытен и честолюбив... Он имел сильные страсти и отчаянное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости. Так, например, будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки. .. а между тем целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры». Вулич «был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих душевных и семейных тайн, вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками... он никогда не волочился... Была только одна страсть, которой он не таил, - страсть к игре. За зеленым столом он забывал все, и обыкновенно проигрывал; но постоянные неудачи только раздражали его упрямство».

Сходство между Германном и Вуличем - не только в страсти к карточной игре, у одного подавленной, у другого - открытой. Сходство прежде всего в том, что оба они -странные, необыкновенные люди, выделяющиеся своей странностью среди окружающих. Вулич «имел вид существа особенного, неспособного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи». Эти же слова можно сказать о Германне.

«ему ужасно везло. Вдруг раздались выстрелы, ударили тревогу. Все вскочили и бросились к оружию». Оставшись один, Вулич довел игру до конца; убедившись, что на этот раз проиграл, он «явился в цепь», отыскал выигравшего офицера, отдал ему деньги - и, только после этого вступив в бой, «до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами».

характера - и благородство, не предусмотренное даже офицерским кодексом чести: никто не упрекнул бы Вулича, если бы он не довел игру до конца и остался в выигрыше; никто не знал, выиграл он или проиграл. Вулич играл, в сущности, не с товарищами, а сам с собой; это самая сложная и самая честная изо всех игр, в которые может вступить человек; с самим собой он не мог остановить игру или умолчать о ее результатах; может быть, он считал, что играет с судьбой.

«испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнию...»



 
© 2000- NIV