Меню
  Список тем
  Поиск
Полезная информация
  Словари и энциклопедии
  Классическая литература
Заказ книг и дисков по обучению
  Учебная литература
  Компакт-диски
  Технические и естественные науки
  Общественные и гуманитарные науки
  Медицина
  Иностранные языки
  Искусство. Культура
  Религия. Оккультизм. Эзотерика
  Для дома
  Для детей
Реклама



Знакомства
Разное
  Отправить сообщение администрации сайта
Другие наши сайты

TrendStat

Rambler's Top100

   

Лирическая параллель в поэтике Лермонтова

Подкатегория: Лермонтов М.Ю.
Сайт по автору: Лермонтов М.Ю.

«доказать» их родство и общность с тем, что происходит «у врат» святой обители, а через это достичь полноты обобщения. Вместе с тем лирический герой должен здесь выступить как я, как личность, как прямая заинтересованность в справедливости, без чего стихотворение могло остаться скорбным рассказом о нищем, над которым «кто-то» жестоко посмеялся.

«виды» глумления над человеком; оно, наконец, возвело происшедшее в степень «вечных» обид, которые нельзя ни простить, ни исправить. И с каким тактом это сделано. Лирический герой не стал ни разъяснять происшедшее, ни отыскивать виновного, ни определять меры возмездия. И при всем этом он и разъяснил, и отыскал, и определил. Все это сделала лирическая параллель, излюбленная в поэтике Лермонтова. Она - могучее средство поэзии, при котором происходит удвоение изображаемого мира, когда сравниваемые величины смотрятся друг в друга, дополняют друг друга, проясняют себя своими несовпадениями. Через сравнение единичное включается в жизнь бесконечного мира явлений, обретая родство с ним, а поэтическая идея получает завершенность и полноту. Таким удвоением изображения и завершается лермонтовское стихотворение.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

«... Так я...» Лермонтов говорит о всеобщности страданий, жажде телесной и жажде духовной - жажде неутолимой. В голодном страдальце он узнал себя, свои муки, свой голод, свою жажду человеческого, свою тоску по человеческому. Это он, поэт, погибал в мире черствости и равнодушия, это его «взор являл живую муку», это над ним глумились. Но он не только узнал себя в погибающем бедняке - он узнал и того, безликого, неопределенного «кто-то», кто глумился над муками гибнущего страдальца. И узнал его в не закоренелом преступнике, а в своем божестве, в своей возлюбленной. Бесчеловечное, безликое «кто-то», способное на утонченную жестокость, - это ты. Так сказал Лермонтов своей любимой. Это обман «навеки», ему нет прощения; эти раны уврачевать нельзя...

Финал лермонтовского стихотворения не ослабляет, а усиливает первичное изображение, делает физические страдания миллионов родственными с нравственными муками тех, кто развился до степени человеческого самосознания. Вместе с тем заключительная параллель через собственные душевные муки делает поэта причастным к страданию народа. Соотношением первичных и вторичных элементов Лермонтов не смещает картину народных мук и бедствий, не заслоняет собой страдальца, просящего подаяние, а себя ставит рядом с ним и, таким образом, разделяет его судьбу. В лермонтовском стихотворении удивительно это движение поэтической мысли от объективного, которое воссоздается эпическими чертами и средствами, к себе, к своим бедам и мукам, в которых уже слышится голос лирической исповеди, и последующее возвращение к первичному исходному, когда эпический герой и лирический субъект становятся рядом, взаимно усиливая и подтверждая друг Друга.

стиха, но сущность процесса остается неизменной: на всех эпических картинах Лермонтова резкая печать его субъективности, они пропущены через сердце поэта, а все субъективное всегда ищет выход на просторы эпического, где оно находит свою истину, свое обоснование и подтверждение. Вне этого соотнесения оно не имеет права на действительность Лермонтов, как никто до него, выявил «посюсторонность» интимного и глубоко личного и приобщенность его к миру человеческому- миру политических страстей и битв. И мы имеем право, сказать, что страдания любви обострили социальное зрение поэта, открыли ему страдания мира и, объяснив мир, объяснили себя самого, что способствовало самоопределению поэта в большом мире поэзии и мире действительной жизни. «Про это» Лермонтова было не только «про это». Он рано понял, что больные личные вопросы лично решить нельзя, что их нерешенность гнездится в несовершенстве мира, что его личное начинается где-то очень далеко за пределами его личности: то ли в восставшей Варшаве, то ли на баррикадах Парижа, то ли в горах негодующего Кавказа, то ли в готовящейся к бунту Москве. И он «с неба поэзии» низвергался в революцию, потому что без нее любви не было. Так родилась лермонтовская хроника любви и революции.



 
© 2000- NIV